Чайная церемония в романе Сейса Нотебоома «Ритуалы»

1

Опубликовано: 06-08-2012 | Автор: Вадик Шелкопряд

Рубрики: Сокровищница культуры | Метки:

«В чайной церемонии важен не столько чай, сколько то, как его пьют. В конечном счете форма церемонии, наверное, ведет к духовному познанию, которое указывает путь к сокровенным садам мистики.»

Так говорит Сейс Нотебом в своем романе «Ритуалы».

А еще он дает художественное описание одной интересной чайной церемонии, где главный герой Инни и антиквар Ризенкамп, попадают в гости к современному самураю Таадсу, который наконец получил свою вожделенную чашку «раке» и готовится к своему последнему шагу в небытие… Они пьют чай в японской традиции, так что никаких разговоров и музыки, только «шорох ткани, шум кипящей воды, вой ветра…»

Итак, «Где ещё увидишь такое – мужчины средних лет в коленопреклонной позе перед горящей конфоркой в осажденной зимними ветрами мансарде, в амстердамском квартале Пейп?».

«Вошел Таадс, точнее, появился из-за какой-то призрачной ширмы. Сегодня он был одет наподобие нобелевского лауреата в исчезнувшей книге – короткое кимоно поверх длинного одеяния цвета ржавчины, риза поверх альбы. Он принес чайник, где, как выяснилось, позднее была вода. Коротко поклонился – они в ответ тоже поклонились, — исчез и появился вновь, теперь с высокой цилиндрической шкатулкой черного лака. Сквозь блестящую черноту просвечивали тонкие золотые нити. Затем поочередно были принесены поднос с маленькими пирожками, осенний пожар чашки раку, какая-то длинная узкая деревянная вещица, без всяких затей вырезанная из бамбука, с чуть согнутым кончиком, будто у очень длинного пальца согнута лишь верхняя фаланга. Потом что-то вроде бритвенного помазка, сделанного из очень тонкого бамбукового побега и украшенного ажурной резьбой, а под конец широкая, несколько деревенского вида чашка и небольшой деревянный кубок на высокой ножке.

Все это Таадс расставил подле себя, без сомнения на вполне определенных местах. Движения его напоминали медлительный танец, но были предельно точны. По-прежнему царила бездонная тишина. Шорох ткани, шум кипящей воды, вой ветра, и все же власть безмолвия была столь велика, что казалось, будто и предметы, назначение которых Инни не ведал, содействовали тишине, сами молчали, однако совершенством своей формы свидетельствовали, что эта тишина имеет цель. Он посмотрел на Ризенкампа, но тот и бровью не повел. Сидел совершенно  неподвижно, не отрывая глаз от сухощавой, неспешно двигающейся фигуры Таадса, который сидел напротив. Шелковой салфеткой Филипп Таадс протер бамбуковую палочку, у которой на сгибе была выемка, и ложку из кубка. Снял крышку с тяжелого бронзового чайника, зачерпнул немного воды, плеснул в чашку раку, обмыл там бамбуковую кисточку, или веничик, или как он там называется. Потом медленно перелил воду в более широкую и грубую чашку и простым ситцевым лоскутом насухо вытер чашку раку. Инни заметил, что он как-то по-особенному брал вещицы в руки, отводил от себя, ставил, но как именно и зачем, понять не мог, потому что при всей неторопливости всё совершалось быстро и казалось одним плавным движением по длинной, причудливой трассе ритуальных препятствий, причем руки временами делали жест балийских танцовщиц, во всяком случае выглядели чуждыми, неевропейскими.

Дважды длинная тонкая палочка нырнула в лаковую шкатулку. Инни увидел, как зеленый чайный порошок тенью дождя стек в имбирный огонь чашки раку. Затем Таадс глубокой деревянной ложкой зачерпнул кипятку, вылил в чашку и быстрыми, порывистыми движениями кисточки перемешал смесь – нет, «перемешал», пожалуй, не то слово, скорее мягко и быстро взбил. На дне чашки, которая приобрела теперь более красный оттенок, возникло пенное бледно-зеленое озерцо. И тотчас всякое движение замерло.

Тишина не могла стать глубже, чем уже была, и все-таки она будто ещё сгустилась, а может быть, это их погрузили в стихию более опасной, более плотной консистенции. Затем странным жестом правой руки Таадс чуть повернул чашку, которая покоилась в его левой ладони, подвинул её Ризенкампу и поклонился. Ризенкамп тоже поклонился. Инни затаил дыхание. Антиквар дважды (дважды? Или больше? Впоследствии он не сможет вспомнить, как и вообще не сможет распутать этот клубок действий) повернул чашку, поднес ко рту, сделал один глоток, другой, третий, причем с легким шумом, потом, приподняв чашку, внимательно осмотрел её со всех сторон, таким же странным жестом, спокойно держа её в левой ладони, вернул в определенную или воображаемую позицию и подвинул по циновке к хозяину.

Как часто, думал Инни, сам он выливал воду из церковного сосуда в золотой кубок, после чего рука священника совершала несколько легких круговых движений, и разбавленная водою кровь в золотом сиянии плясала по кругу, а затем патер одним мощным глотком всасывал её в себя, осушая кубок. На этой тайной вечере было точно также. Свежая вода из чайника, очищение чашки, те же манипуляции, тот же поклон, и вот уже Инни держит в руке хрупкую пламенную форму и пьет с закрытыми глазами, один глоток, другой и вот уже на третьем открывает глаза и высасывает последние зеленые капли из призрачной, красной, замкнутой бездны. Сие творите в Мое воспоминание. Как Ризенкамп, он осмотрел чашку со всех сторон, точно желая навеки запечатлеть её форму в своей душе, потом повернул её так, как ему показалось правильным, и подвинул Таадсу, едва ли не спешно, будто  избавляясь от некой опасности. Проделывая всё это, он заметил, что Таадс не сводит с него глаз, но не знал, видит ли тот его. Лицо Таадса светилось непостижимым восторгом, словно он пребывал в ещё более далеком и странном месте, нежели то, где преклоняли колени его гости.

Они поклонились. Таадс встал, как всегда, одним текучим движением, и взял ложку, крышку от чайника и чашку для грязной воды. Потом вернулся за лаковой шкатулкой и чашкой раку, а под конец за водой. Ризенкамп тоже встал, Инни последовал его примеру, с трудом, потому что затекли ноги. У него вдруг закружилась голова. Таадс подошел к ним и едва ли не оттеснил к двери.

— Спасибо, господин Таадс, это было нечто особенное, — сказал Ризенкамп.

Таадс поклонился, но не ответил. Но его лице возникла улыбка, странная и далекая, словно бы подчеркнувшая все восточное в этом лице. Он больше не умеет говорить по нидерландски, подумал Инни. Или не хочет. Ни один из них не проронил более ни слова. Таадс ещё раз поклонился, на прощание. Они тоже поклонились. Дверь за ними закрылась мягко и решительно.»

Также, в «Ритуалах» приводится описание чашки «раку»:

«Чашка была цвета палых листьев, всех палых листьев разом, а блеском напоминала засахаренный имбирь, сладкий и горький, резкий и мягкий, — роскошный пожар минувшего. Широкая, едва ли не грубая, она казалась нерукотворной, просто возникшей в незапамятной древности. От черной чашки веяло угрозой, в этой ничего подобного не было и в помине, не было здесь и мысли о том, что вещи способны существовать, только если их видят люди, — если для вещей возможна нирвана, то эта чашка раку погрузилась в неё многие эоны назад.

Цвет чашки должен был оттенять странную зелень японского чая… и касательно формы тоже действуют законы, установленные Рикъю, — как чашка ложится в руку, соразмерность, ощущение на губах, — он поднес чашку ко рту с видом человека, примеряющего обувь, — и, разумеется, температура: напиток в чашке должен казаться руке не слишком горячим и не слишком холодным, в точности таким, каким его хочется пить…»

И, напоследок, ещё одна интересная мысль от Сейса Нотебоома:

«Если бы Христос родился в Китае или в Японии, ныне на всех пяти континентах в кровь превращался бы чай

 

Вернуться на главную страницу журнала:

«Чайный мастер и чайная церемония«

Опубликовать в Одноклассники

Есть 1 комментарий.

Чайный анекдот. Страничка черного юмора.

Совершенно недавно я заваривала чай у себя дома и пила его. Потом пришли БОЛЬШИЕ ЛЮДИ и раздавили меня.
Из записок » одинокой гусеницы».
Я помню только, как я превратилась в ангела и улетела, думая, что хотя бы лежа на облаках смогу хоть немного отдохнуть, но журналисты и здесь достанут.

Написать комментарий